Дурочка

В неназванной части города, которому за шестьсот,
теряется даже время на узких потертых улочках,
но знают о том немногие: цветущий балбес-осот,
дом, помнящий революцию, да городская дурочка.

Сидит вон, болтает ножками — дитя без роду, без племени,
без возраста и без имени, отброшенный горький плод.

Упало бы дальше яблочко, но бремя дурного семени
к земле придавило накрепко, и матерный полиглот
(похоже, не без способностей), 
уставив свой пальчик скрюченный
в спешащего в жизнь прохожего, 
пифийствует на арго.

Но слышится неожиданно в убогих неблагозвучиях,
в словах без хребта и совести тот серафимов горн,
который пробудит мёртвого, 
и я замираю, слушая,
и время сидит кудлатое 
на длинной, как век, цепи.

А я и боюсь, и верую
в сивиллу свою тщедушную,
и жду, 
и она надтреснуто вещает:

— Иди.
Люби.