Утка по-кёнигсбергски

Кант. Рисунок Шарлотты Кайзерлинг.

 

 

По реке сновали гружённые к ярмарке лодки, и Кнайпхоф благоухал ароматами копчёной сельди, свежего пива и густо цветущей на острове сирени. Кружили чайки, гогоча; пикировали, жужжа, шмели, а из палисадника дома номер семь, что на Магистерштрассе, раздавалось высоким эхом окрест песнь бравого тенора и хлопки выбивалки. Это слуга магистра, ликуя, выколачивал пыль из половиков, развешенных по всему периметру зелёного забора: 

– Вы бросили меня-я, сумел ваш духовни-и-ик… победу одержа-а-ть, и грех его вели-и-ик… 

Жизнерадостную эвфонию нарушил крик хозяина: 

– Мартин! Что там на улице? Зонт брать или обойдётся? 

– Профессор, глупо спрашивать о погоде, высунувшись по пояс из окна, – не переставая колошматить, ответил слуга. 

– Когда я выйду, не смей колотить. У меня важная встреча, – сказал профессор и закрыл ставни. 

Через минуту он стоял на крыльце – напудренный, в терракотовом камзоле, белых чулках и бирюзовой треуголке о двух фазаньих перьях: 

– Свистни кучера до Альтштадта. Пешком не пойду – туфли жмут. 

Мартин, рассмотрев туалет хозяина, бросил выбивалку в траву: 

– Глупо бояться натереть мозоли туфлями, отправляясь на свидание в домашних тапочках, маэстро. 

– Тише, соседи услышат, – смутился профессор, – И не на свидание, а на важную встречу. Неси серебряные пряжки на каблуках. 

– Да-да, на встречу. С тех пор, как вы получили первое лавандовое послание, вы каждый день тратитесь на кучера, изображая инкогнито всем на потеху. 

– Мартин, я же просил – соседи! – умоляюще зашептал магистр. 

– Лучше бы к жалованию прибавили, чем на кучера каждый день… Писарь синагоги получает больше! Что-то не слышал, чтоб он готовил обеды раввину, чистил его башмаки и чулки штопал! – не унимался слуга, – Ладно, если бы хоть разок доехал до адресанта, нет же – покатается по Кнайпхофу и – домой. 

– Будешь болтать – уволю вовсе, – обиделся магистр. 

Переобувая хозяина, Мартин продолжал бубнить что-то о лицемерии, о милосердном французе, чей портрет*, по его мнению, даром висел в кабинете магистра. Затем, задвинул тапочки под скамейку и повис на зелёном заборе – свистнуть кучера. 
Дождавшись, когда карета уцокает за угол, посетовал: 

– А зонт забыл, – и вернулся к половикам, – О нет, не я, а о-он, вас со-о-облазнил коварррно-о, но если уж собла-а-азн… 

Как только карета завернула за угол, профессор приказал остановить: 

– Спасибо, милейший. 

– До завтра, маэстро, – улыбнулся тот. 

Профессор оплатил проезд и направился к Зелёному мосту. Там он присел на скамейку и раскурил трубку, созерцая, как мускулистые флекселинги соблазняют юных кнайпхофчанок аппетитными апельсинами. 
Мысль о том, что сегодня он мог бы осыпать любую женщину Кёнигсберга этими дивными плодами с ног до головы, только желания такового не имеет, тогда как раньше все было совершенно наоборот, казалась магистру необычайно грустной и приятной. 

Мария Шарлотта – супруга банкира Якоби – воплощение лукавства и дерзости, безыскусная эмансипе – она лезла в кюлоты профессора с такой настойчивостью, что временами он готов был потерять разум, но эта же недвусмысленная настойчивость его и отрезвляла. 
Привыкший с младенчества к пресным хлебам пиетизма, он терзался в поисках причин исключительно своих волнений, не беспокоясь хоть сколько-нибудь об истинности чувств юной Шарлотты. 
Даже Мартин намекнул однажды: 

– Эта пигалица – форменная интриганка. 

Друзья магистра – Грин и Мотерби – рисовали картину происходящего и вовсе зловещей: 

– Моня, не надо Вивальди, и Шекспира не надо. Тебя хотят скомпрометировать. Кое-кто не может забыть твой лиссабонский триумф*(2) – это раз. А злопамятный крузианец, который переприсягнул Фридриху спит, облачившись в побитый молью тулуп толмача*(3), и видит тебя уволенным с профессорской кафедры Альбертины – хотя бы за пошлейший адюльтер, раз многочисленные доносы в Курфюршество на предмет твоей, якобы симпатии к масонству, наряду с вызывающей преданностью Елизавете и фанатичной восторженностью «Эмилем»*(4), не производят на их фюршество должного впечатления – это два. 

Магистр отмахивался, но не потому, что был не согласен, а потому, что знал наверняка – так оно и есть, и оттого впадал в скуку и уныние. 
Он перечитывал письма Шарлотты, забываясь в сладком желании обмануться, отдаться безрассудному порыву – броситься навстречу, и верить, верить; и тотчас страдал обидой, так как разуму с первых минут знакомства с Шарлоттой был понятен расчёт её вездесущего внимания. 

Шарлотта – непроходящая страсть, божественный восторг, тихое одинокое счастье, но Шарлотта другая – графиня Кайзерлинг. Когда-то, будучи нищим преподавателем-недоучкой, магистр служил в доме Кайзерлингов, в коем Шарлотта – целеустремлённая и весьма образованная красавица, проживала на правах снохи. Художница, изумительная собеседница и прилежная ученица – она тайно баловала бедного учителя нежной заботой, совершенно затмив всех женщин, скольких бы ни встречал магистр в дальнейшем. 

В доме Кайзерлингов, облюбованном масонами, философию Канта приветствовали, но только в том смысле, что перефразируя тезисы маэстро, выдавали их за свои собственные суждения; а его самого – либо вовсе не замечали, либо подшучивали: «Затея явно не под силу…», намекая на его провальный научный дебют*(5). 
Но Шарлотта жалела его, и потому наверное эта жалость была столь нежной и отчаянной, что ясное понимание совершенной невозможности единого счастья, привносило в их отношения горький вкус рокового трагизма. 

Имела ли Шарлотта право распоряжаться собой всецело, если овдовев, она вышла замуж за отца покойного мужа – графа Кайзерлинга? 

Профессору казалось, что фривольность посланий Шарлотты Якоби, содержащиеся в них намёки, свидетельствовали о полной осведомлённости адресанта в давней истории магистра и Шарлотты Кайзерлинг. Объясняться профессор не считал возможным, поэтому просто отмалчивался, ввергая тем самым юную Шарлотту в глупейшее смятение. 
Пожалуй, это единственное, что веселило магистра в этой ситуации – во всяком случае, игру затеял не он! 
Что Шарлотта Якоби на небосводе магистра, где Солнце – тогда и вовеки – Шарлотта Кайзерлинг? Бледная Луна, свечение которой – лишь отражение солнечного света. 

– Подарки – раздать, письма – уничтожить, – озвучил магистр финальную мысль, выколачивая трубку о каблук, – Уважаемый, в какую цену сей фрукт сегодня? – полюбопытствовал он и поспешил через базарную площадь к Магистерштрассе. 

Часы Краловеца пробили шесть – время обеда. Учитывая, что профессор категорически не завтракал, голодное воображение рисовало ему запеченную в золе утку с картофельным пюре на фарфоровом блюде и бокал венгерского вина, стоящий подле. 

– Мартин, я дома! Сервируй немедля, – начал он с порога, – Мотерби обещал появиться сегодня в обществе сотоварищей-англичан. Интересно, что они выберут, отобедав – бильярд или карты? 

Кант никогда не обедал в одиночестве, более того, он вывел формулу продуктивного застолья: дабы число бутылок скотча не превышало числа сидящих за столом, но число последних ни в коем случае не должно было превышать числа бутылок венгерского сухого. 

Последнее письмо от Шарлотты пришло из Берлина, куда она отправилась с одной целью – организовать свидание на нейтральной территории, как бы тревожась за репутацию великого философа, чем в последний раз немало позабавила его самого. 

– Прекрасно то, что нравится независимо от смысла, – сказал он.



* Портрет Руссо.
*(2)Знаменитые лекции Канта на тему Лиссабонского землетрясения (1755 г).
*(3) профессор Вейман получивший тулуп из овчины с плеча Болотова, возведённого Елизаветой из полкового толмача в советники губернатора Кёнигсберга Корфа(1758-1762 гг)
*(4) Роман Руссо, долгое время считавшийся запрещённым.
*(5)первый опубликованный труд Канта “Мысли об истинной оценке живых сил”