САМБУКА

У меня всего пять дней – пять ночей, но… Берег моря! Но! Одна, пусть не в супер навороченном, но просторном и вполне уютном доме. Даю себе слово соблюдать режим, вести трезвый образ жизни и не работать. 
Иду к морю. Спуск крутоват: метров тридцать почти вертикального склона в зарослях ежевики, туи и облепихи, зато народу куда меньше, чем в центре курортного городка. На спуске нахожу своё излюбленное место – маленькое ровное плато. Ставишь шезлонг, сидишь и млеешь, тебя никто не видит, и ты при желании никого, только небо и море. Загорать можно даже при двенадцати градусах тепла – безветрие, вокруг частый кустарник.
Сижу, закрыв глаза, медитирую. Не доходя до третьего глаза, ухожу в обычную антийоговую дрёму, в которой ко мне является Будда в жёлтых одеждах с лицом продавщицы из хлебного и говорит: “Не спи, замёрзнешь…”

Из кустов слышатся голоса. Бубнит мужчина:

– Хочешь, иди! Я не пойду! Что я не видел на этих дискачах?! Я приехал морем дышать, а не потными экскрементами! А тебе лишь бы сиськами потрясти… Я за пивом…

– Пуся, ну что ты опять? Надышишься ещё, погоды всё равно нет…, – писклявый голос выдавал молодую капризную девицу, – Ну и жри своё пиво, старый хрен – прогнусавила она, когда мужчина, видимо, уже удалился. 

Послышались характерные “пики”, девица набирала мобильный: 

– Алё, котик, ты меня слышишь? Да, солнце,  да… Да не пойдёт он, к вечеру вырубится… Ой, как он меня достал уже. Да, я сразу позвоню, но разговаривать не буду – скину, ага, на том же месте, целую…

Это становится интересным! Но подслушивать нехорошо. Закуриваю, потягиваюсь затёкшими  конечностями, складываю шезлонг, поднявшись по склону метров пять, оглядываюсь. Я её вижу: до тридцати пяти, с растянутыми скулами и удивлённо поднятыми бровями – результат причёски – “конского” хвоста на затылке. Ага…

К вечеру всё же решаюсь спуститься на берег. Людей мало – кучек пять и пара одиночек. У меня есть бинокль, который даёт возможность рассмотреть каждого обитателя пляжа отдельно. Я оказываюсь в соседях у семейной пары, с ними мальчик-даун лет пятнадцати. Он немного шумит, но в целом вовсе не напрягает, а чуть поодаль вижу ту самую “Морковку” из кустов. А вот и Пуся! Он плюхается на песок рядом с “Морковкой” и пытается её обнять, но та вскакивает:

– Не трогай меня! Всегда так, обещаешь, и не выполняешь! Всегда так – обещаешь и не выполняешь! Не хочешь – не иди, старый пердун, я одна пойду

Она бежит в сторону подъёма, высоко разбрасывая лодыжки в разные стороны. Ух ты господи, страсти какие… Но в эту секунду Пуся замахивается банкой пива и метко попадает в “молодую лань” ровно промеж сколиозных лопаток.

– А-ай, мама!  – шумно падает подстреленная. Пуся смотрит вдаль и открывает новую банку пива. 

В полночь, после просмотра новостей и инета, всё-таки открываю барчик и смотрю: “что у нас тут?” Ликёры, вино, бальзам и полбутылки “Самбуки”… Самбука! Самурайское название какое-то… Перед огромным зеркалом исполняю ката школы каратэ каусю..си..синь..кай. Воображаемым мечом рисую харакири на впалом пузе. Рву пустую сигаретную пачку и пишу на обрывке косметическим карандашом: “SOS, кто-нибудь, я умираю от тоски! Help me! тел.890225….. эл.адрес…”, сую записку в бутыль из-под самбуки, оборачиваю пробку куском целлофана, вбиваю её в бутылошное горло, одеваюсь, иду к обрыву. 

С небес удивлённо смотрит строгая щекастая луна. На самом деле мне ужасно весело. Спускаться нетрудно. Трудно пройти по волнорезу вглубь ночного прибоя и подальше закинуть бутылку.  Бу-л-тых… Помахала рукой на удачу. По берегу идут два коренастых аборигена. Останавливаются:

– Девушка, а вам одной тут не страшно? Может, проводить? – глаза поблескивают, как у зверей в ночном лесу.
– Было бы страшно, ходила бы не одна, а как минимум, с пушкой, – не сбавляя шаг, прохожу сквозь них, и даже не оглядываюсь.

На склоне слышу возню. Для любовных утех погода не совсем подходящая. Напрягаю зрение, но оно не фокусируется. Беру небольшой камешек и кидаю в облепиху, ожидая увидеть собаку. Но появляется Пуся в кепке, пьяный и заплаканный:

– Ты кто?

Завязывается разговор, из которого я с трудом понимаю, что Пуся “где-то здесь потерял телефон, “Морковь” пошла трястись на дискотеке, наверное, с молодым хорём, а он, Пуся, не знает, как жить, что делать, и как бы нафиг ваще всё…” Мне его жаль, при ближайшем рассмотрении это приятный мужичок предпенсионного возраста, с довольно добрыми глазами. Спрашиваю, какой у него номер телефона, чтобы набрать со своего, и найти потерю по звуку. Но он его не помнит. Оставлять пьяного на берегу его страшно – грохнут аборигены, снимут золотую цепь с его мясистой шеи, почистят карманы и обязательно напинают. Уговариваю Пусю взять себя в руки, но он вместо этого достаёт из кармана бутылёк с коньяком и выпивает. Садится на валун и требут общения “про жизнь”, при этом заходится в подлой икоте. В более требовательной форме призываю приступить к  восхождению и прекратить икать:

– Ты нагнись, набери полную грудь воздуха и, медленно разгибаясь, выдыхай…

Он старается – согнулся, всосал воздух, медленно пошёл на разгиб, по мере чего его выпученные глаза, видящие нескончаемое возрастание предстоящего подъёма, ещё больше выпучились:

– Ох, ни @@я себе , – открылся пусин воздушный клапан, а сам Пуся плашмя завалился на спину. 

– Слышь, брат, давай поднимайся!

Но Пуся хочет в туалет, но при этом ноги его не держат, он жалобно смотрит мне в глаза:

– Сестра, придержи меня!, – вздыхаю, но держу сзади его за плечи. Пусик весомо произносит – Если бы мы не были кентами…

Я злюсь. На наше счастье идут уже знакомые аборигены. Кричу:

– Эй, пацаны, помощь нужна!

За двести рублей Пусю таранят наверх и провожают нас до гостевого дома, где на стоянке, видимо, у пусиной  машины, застаём “Морковку” в объятиях сопливого хорька. Оскорблённый воет раненым кабаном, а изменница лезет змеёй к нему на шею, плача оправданиями. Пуся пытается бить, но промахивается. За него это делает один из аборигенов. 

На следущий день, после обеда спускаюсь на берег. Все-таки заставляю себя пробежать с километр по влажному песку и залезть в море. Семья мальчика-дауна, и сам мальчик, смотрят на меня с восхищением. В метрах пятидесяти замечаю Пусю. Он в одиночестве и в муках. Машу ему рукой. Радостно отзывается:

– Как водичка? Не холодно?
– Холодно! Но я люблю, всегда в мае купаюсь! Как здоровье?

В ответ Пусик машет бутылкой пива. Я отказываюсь. Сейчас чайку бы хорошего – чёрного, горячего. Но к новому другу все же решаю подойти. Сидим молча, курим. Вдруг доносятся возгласы больного мальчика. Он коряво бежит со стороны волнорезов и машет рукой, в которой держит какой-то поблескивающий предмет – Самбука! Родители мальчика возбуждённо машут бумажкой: 

– Смотрите, смотрите, тут записка! Захарка, это для тебя послание, видишь, тут и телефон есть… Кому-то нужна твоя помощь!
– Надо же, повезло как пацану. Если б я такую бутылку выловил, точно б нашёл отправителя и помог… – глаза Пуси полны печали.
– Не расстраивайся, выловишь ещё, – хлопаю Пусю по плечу и направляюсь к обрыву. 
Прилив, стало быть…