РОЖДЕСТВЕНСКАЯ ПРЕДНОВОГОДНЯЯ

Не случись в городе эпидемии вирусной пневмонии, размахом которой областной Миндздрав был перепуган не на шутку, и Артём никогда бы не попал в эту шикарную, по его меркам, больницу. Когда он, в полубреду, плыл вперёд ногами вдоль мраморных балясин парадной лестницы, фрагменты лепнины – резвящиеся голуби – казались стаей серафимов, прилетевших поглазеть, как эти двое с носилками, скинут его тощее тело в огнедышащую топку – вот только кончится длинный коридор пульмонологического отделения третьей городской. Но, видимо, передумали: перекинули на кушетку, и серафимы, сложив крылышки, замерли на потолке.

– Этот с наркологической? –  блеснул стетоскоп. Ощутив на лбу тёплую ладонь, Тёма всхлипнул.  
–  Ну-ну, будет. Вер Пална! 

Та пришла, перевернула ягодицами кверху и наставила уколов, а после явилась в сновидения – в маске “чёрного ворона” с толпою таких же. Они склонялись поочерёдно, поднося к его лицу горящие факелы, стоял густой запах жареного мяса, отчего Тёме было невыносимо душно.
…И он бежал от них по брусчатке, возникающей вдруг под ногами – скользкой и бесконечной, то прижимаясь к фасадам старинных  домов, то ныряя в арки, сквозные подъезды, и как только он останавливался, факелы оказывались подле. “Мама!” – стоило только вспомнить о ней, и брусчатка обернулась асфальтом, а краснокаменные дома вытянулись в серые высотки; и вот, он вглядывается в одно из окон девятого этажа, стучится. Мать подходит – заплаканная, но смотрит куда-то мимо и  задёргивает шторы, а Тёма летит вниз, где ловят его в чёрные плащи люди-вороны и возвращают на больничную кушетку:

–  Куда? Лежи тихо.  Повезло тебе, утром – в палату,  –  шепчут, и скрываются за дверью напротив, а чуть погодя,  выходят с носилками. На них тело, покрытое больничным  одеялом, –  Вишь, как…

     Пётр Алексеевич, являясь постоянным пациентом, появлению нового соседа ни обрадовался, ни огорчился. Скольких он видел на своём болезном веку и скольких пережил  –  не сосчитать.  Надев очки, полюбопытствовал татуировками на запястьях спящего новенького:

– Воришка.
– Дня на три, Алексеич, а может и того меньше.  Класть некуда, – оправдалась Пална.

Но уже через два дня Алексеич с помощью санитара из неврологии выволок Тёму в душ и обратно, а потом затребовал у сестёр второе одеяло для соседа и подушку:

–  И ещё одну капельницу! 

А на третий – уже дефилировали, ковыляя в паре по отделению: старик в спортивном трико и Тёма – обморок в двух больничных  халатах, пытающийся плюхнуться, если не на пуфики, редко стоящие у стены, так прямо на пол. 

Врач, пробегая мимо, пошутил:

– Как сосед? Тапочки на месте?
– Переведёте –  обижусь, – не пошутил Алексеич.

Вечером того же дня, старик, наверное, впервые сам позвонил дочери:

– Записывай: икра – три банки красной, сыр эстонский – кило,  сало с чесноком – полтора. И не вздумай сама солить, с рынка чтоб!  Да, аппетит.  Радуйся – ещё столько же проживу. Чаю развесного и карамелек с повидлом. 

Поговаривали, что Алексеич ушёл из дому сразу, как только схоронил жену. С тех пор жил в одиночестве на даче, но заботливая дочь, используя социальных работников, милицию и психиатров, каждую осень возвращала отца в город. А на Новогодние тот неизменно попадал в пульмонологическое с гнойным плевритом.

Долговязый старик посмеивался над хлопотами дочери, и вообще, над всеми и вся, что посягало на его наплевательское отношение к собственному здоровью. О смерти он больше не думал. Была жива супруга – боялся, а теперь что уж! Напротив, он игнорировал костлявую, предпочитая не знать вовсе – во что вылился хронический плеврит на фоне прочей хрони.  
Ходил без палочки, хулиганил помалу:  клеился к медсёстрам и, продолжая покуривать, прятал сигареты в носках от врача и дочери. И если первый его понимал – нет-нет, а на рюмочку коньяка в кабинет позовёт и сигаретку сам выдаст, то вторая объявила Алексеича неправомочным, как только тот отказался проживать с её новым мужем на одной жилплощади.
Кто-то говорил, что Алексеич генерал разведки в отставке, а кто-то, дескать, он – учитель истории, но сам старик ничего подобного не рассказывал.

– Благодарю душевно, только зря потчуете, профессор.  Не в коня питание, – сёрбал чаёк Тёма, –  Я уже труп. Просто повезло и, может быть, в последний раз. У меня не жизнь, а сirculis vitiosus! Тут больше трёх недель держать не станут, а дальше что? Не сяду – замёрзну, зима-то, чувствуется, будет лютая. По хатам? А кому нужен, если сами мыкаются. В наркологии я соврал, мол, лечиться хочу, потому как снег выпал. От чего лечиться-то, если только освободился. 

– Ты ешь, ешь, успеешь сказать,  – Алексеич мазал следующий бутерброд, –  Из родных есть кто?

– Мать. Первый раз ждала.  А потом старший брат квартиру жены продал и вернулся, вместе с женой и двумя детьми ютятся теперь, и мне там не место – гонят. Это бог прощает, люди – никогда… 

– Глянь-ка, очухался, бандит, – принесла градусники Пална, – На таких-то деликатесах и соловьём запоёшь, зяблик!
– Вот, профессор, пожалуйста! Да, такова была моя участь с самого детства. Все читали на моем лице признаки дурных чувств, которых не было, но их предполагали – и они родились…

Алексеич скрипуче захохотал.

–  Тьфу на тебя, антихрист,  –  хлопнула дверью медсестра.

Ещё три дня и Тёма совсем выправился. В свои сорок, из-за худобы и мальчишеской походки внешне не тянул и на тридцатилетнего. Женщины – что персонал, что болезные – глаз не сводили с профессорского товарища, а мужчины относились к нему также уважительно, как к самому Алексеичу.
Изредка они спускались в подвал, где у чёрного входа-выхода, находилась запрещённая курилка – закуток, с двумя рядками кинозальных  кресел и кованой урной-пепельницей посредине, и тогда завсегдатаи этого святилища уступали места обоим и сразу.

– А знаете ли вы, уважаемые чахоточные невротики, что урна сия с нашими окурками имеет историческую ценность? – профессор обожал побеседовать за сигареткой, –  Вглядитесь в эту оплёванную нами решётку и, если вы ещё не ослепли окончательно от медпрепаратов, то увидите аббревиатуру  Восточно-Прусского товарищества по разведению племенного скота. Именно в особняке этого чтимого всей Европой общества расположилась эта богодельня, пациентами которой мы с вами и являемся.  Кстати, о богодельнях, –  мрачнел Алексеич,  –  В Кёнигсберге их было множество, буквально для всех категорий обездоленных и несчастных небольшого, по сегодняшним меркам, городка.  Надо сказать, что в сорок пятом, когда германскому руководству уже было ясно, что вот-вот начнутся боевые действия, эвакуация гражданского населения так и не была произведена.  В день штурма, приюты города работали по обыкновению. Первым  был разбомблен детский приют на Нойе-Грабен – нынешней Красноярской, который выгорел вместе с детьми. Но, гораздо худшая участь была уготована обитателям уцелевших приютов. Только в сорок восьмом немцам было разрешено, наконец, покинуть родину, но за эти три года калеки, сироты, сумасшедшие тихо вымерли,  не имея права на получение продовольственных карточек. И сейчас я думаю, был ли смысл рассуждать тогда  –  почему немцы не эвакуировали хотя бы калек заранее…

В канун Нового года больница опустела – все кто мог ходить, разошлись по домам. Профессор даже и не думал – затребовал коньяку и оливье в больницу.  Дочь принесла. Стол накрыли в палате-люкс, пригласили двух невротиков и Палну, которой, видимо, тоже идти было не к кому.

– Я вот что решил, Пална.  Артём со мной будет жить. Дача у меня большая, руки нужны, а у него они в порядке. Согласен? 

А тому и ответить было никак – ком в горле.

– Алексеич, а дождётся он тебя? Его же выпишут четвёртого, а тебе ещё месяц, не меньше? 

Бабахнул салют. С Новым годом, с новым…

Выписали четвёртого. И сколько старик не уговаривал дочь пустить товарища пожить до его выписки или хотя бы отвезти на дачу – бесполезно. Три дня Тёма приходил ночевать в курилку, куда ему приносили поесть не только сердобольные курильщики, и не только по просьбе Алексеича – сама Пална носила, а иногда проводила Тёму в отделение, и он отлёживался на профессорской койке. Алексеич с юношеским задором руководил всей этой подпольщиной, и казалось ему, что никогда в жизни он не совершал ничего более осмысленного. В Рождество, принёсшие завтрак в курилку самого Тёмы не нашли, зато на дверях чёрного входа-выхода висел крепкий замок. Сестра-хозяйка пояснила:

– Вчера ночью повесили. Главврач распорядился.

Напрасно бегали вокруг больничного корпуса невротики, зря кружила на машине по всему району Пална – не нашли. Тогда она села на телефон и обзвонила, как положено в таких случаях: милиции, больницы, морги. В одном из последних ей сообщили, что “в ночь на восьмое под мостом, на пересечении улиц Брамса и Генделя был найден труп мужчины с переломом черепа, имевшего при себе справку об освобождении на имя Ливенцева  А. С”. 

– Вероятно, машина сбила, а потом скинули с моста. Или просто убили, – добавили от себя на том конце провода.

Пална, конечно, умолчала, только Алексеич словно чувствовал страшное, и следующим вечером попросил вызвать такси. Невротики проводили его до машины – старик был слаб, а через три часа вернулся на Скорой. 
Когда профессора заносили в отделение, врач Скорой ругался – мол, обнаглел старик – всех диспетчеров запугал: “я ветеран, я при смерти, везите срочно, не то помру, а вас посадят!” А когда бригада приехала, профессор лежал в подъезде своего дома абсолютно пьяным.
В семь утра Пална принесла Алексеичу лекарства, которые тот молча  принял, а когда принесла завтрак  –  в восемь, тот был уже мёртв.