Онейро

-1-

Мечта моя, мечта моя, мечта –
ты девочка со складкою у рта.

Ты девочка в хитончике, босая,
не уходи к другим, меня бросая.

Ты так легка в измене и в коварстве,
ты шлюшка из таверны в древнем царстве,

ты проститутка с берегов Боспора,
ты поцелуй за гранью разговора.

Ты губы вишен через вишней листья.
И рыжая твоя причёска лисья

мелькает тыщу лет в степи, и греки
вдруг открывали смеженные веки.

И думали – опасное оно,
когда не разбавляется, вино.

Увидеть можно нимфу, а потом
пол-суток будешь нервно дёргать ртом.

Поскольку для меня лишь ты – и вот
меня целуешь в пересохший рот,

и слаще мне элладского вина
твоя, мечта, полынная слюна.

-2-

Покатилась бусинка в край далёкий.
Я теперь без бусинки одинокий.

А она всё катится степью спелой,
а она всё катится каплей белой.

И она теперь ведь – одна на свете.
Рано-поздно бросит любовник-ветер.

Рано-поздно нанижется на травинку.
Потеряет радость свою – тропинку.

А держалась бусинка на аорте,
на её гайтане, да в старом чёрте.

И теперь он ходит больным да слабым,
обнимает плечи он скифским бабам.

И текут по венам его свинцом
небо и земля – голубым Донцом.

И стрелу достал и глядит с улыбкой
половецкий всадник за гранью зыбкой.

-3-

Всё спокойно, спокойно,
не дрожит ни листа.
Бессарабская дойна,
взгорок возле креста.

Всё не очень серьёзно,
но умру я всерьёз,
вот и смотрит бесслёзно
бессарабский Христос.

Помнишь, как танцевала,
пела песни навзрыд,
каблучки поломала.
Что там в небе горит?

Православная вера
запрещает смотреть,
как звезда Люцифера
может сладко гореть.

Всё спокойно, довольна,
щиплет травку овца.
И одним только больно
в небе звёздам Отца.

-4-

Не видел я лондонской птицы,
не видел, как в Глобусе рвут
зашедшему сердце – страницы,
и ныне сверх-модные тут.

И крепко запомнил ресницы
девчонки, чья юбка длинней,
чем улица пыльной станицы.
Но я не женился на ней.

Махнул ей из поезда детской
ладошкой. И хлынул в ответ
дорожной станицы Советской
печальный, но солнечный свет

ответной девчачьей ладошки.
Рванувшись, поехал вагон.
С печальной гримаскою кошки
девчонка глядела вдогон.

Пускай она будет Маруся,
а нет – так зовётся она
шотландской женою. Не струсив,
решала всё эта жена.

И кровь проливала с улыбкой,
и млеко лилось из грудей,
когда наклонялась над зыбкой
как всякая из матерей.

С такой же улыбкою-светом,
с каким проводила меня,
склонится она над Макбетом,
его ни за что не виня.

Увидит в глазницах что надо –
дорогу, телегу, гусей,
кубанскую гроздь винограда
и солнце над родиной всей.

-5-

Когда для нас придёт весна,
то Дон под майскою луною
качнёт седою головою,
хлебнув ростовского вина.

И Аграфена выйдет петь,
простая девка Аграфена,
ты прядь, не видевшую фена,
да поцелуями отметь.

Пока и я, и ты ещё
идём по пыльному майдану,
я тоже петь не перестану
и пыль мести своим плащом.

А дальше – травы и цветы,
и Аграфены брови чёрны –
пусть будет сын, в неё влюблённый,
не знать, куда уходишь ты.

И отчего светлы так плечи,
и отчего бессонны мы,
и ой, не вечер то, не вечер,
да с каждым шагом гуще тьмы.

-6-

Если девочке не петь,
кто тогда споёт нам, кто же?
Если волосы – не медь,
и созвездий нет на коже.

Если девка не рыжа,
Из-за девки, из-за рыжей,
кто попробует ножа,
захлебнётся алой жижей.

Если смерть не ходит тут,
где в ячменном чистом поле,
васильки её цветут
ради гибели на воле.

Ради схватки двух братьёв,
что решат друг друг в схватке,
полно горло соловьёв,
заходящихся в припадке.

-7-

Наташе

Ну вот и закончилась эта минутка.
Всё так же белеет ночная сорочка.
Чего ты хотела, Аксинья, Аксютка?
Чтоб длилась и длилась горячая ночка?

Сорочка всё та же, да только впитала
полынную кровь от помятой полыни,
и кровь эта ночью горячей хлестала,
и, что тут поделаешь, хлещет поныне.

Примятой полыни поломаны кости –
любовь – это, в общем, одна хирургия.
И ходят без жалости в летние гости
другие Аксиньи и Гришки другие.