-1-
Р. Г.
Я долго-долго сплю, пока
снаружи белый свет и солнце,
пока соседи облака
не постучат в моё оконце.
Их голубые парики,
камзолы, согнутые спины.
Идут по небу старики
времён второй Екатерины.
Я просыпаюсь, страшно зол,
я тоже – не отсюда атом.
И надеваю свой камзол,
и трость ищу, ругаясь матом.
На бал спешу, трясу губой.
Быть может, шут или придурок.
Но помню я последний бой –
встал, закурил, пошёл на турок.
-2-
Есть получше леченье,
как ты там ни крути.
Сесть на поезд вечерний,
по вагону пройти.
Тихо встать у окошка
и смотреть в темноту –
эту дикую кошку
с мёртвой птицей во рту.
Всё проносится мимо.
Всё на свете – Прощай!
Всё болит нестерпимо.
Проводница, где чай?
Дай мне чаю стаканчик.
Сахарку положи.
– Успокойся, мой мальчик, –
очень тихо скажи.
Очень тихо. Однако,
так, чтоб смог я помочь
в тишине полумрака
скоротать эту ночь.
Чтоб назвать тебя милой,
чтоб – поможет мне Бог –
стал мне чёрной могилой
шелест шёлковых ног.
-3-
Наташе
Над плантацией чая
три дракона летят.
Головами качая,
китаянки грустят.
Эрогенные зоны –
губы, плечи и грудь.
Хоть фарфоровым звоном,
только рядом побудь.
Разлетаясь, как чашка,
разлетись за предел,
чтоб китайский бродяжка
эту песенку пел –
Динь-динь-динь. Динь-динь-доном
на закат уходи.
Чашку чаю драконам
из грудей нацеди.
Чашку крепкого чая,
чашку бежевых лун,
головой отвечая
за небесный улун.
-4-
Руслану
Лев Николаич уходит из дому,
по бездорожью сплошному скользя.
Солнце впадает в осеннюю кому.
Можно без солнца. Без света нельзя.
Свет – это что? Или Кто? Или это
просто полоска любви надо всем,
узкая-узкая тропка рассвета.
Сколько тревоги в такой полосе?
Поезд в Ростов отбывает с вокзала.
Выплюнет дым, поперхнётся гудком.
Поздняя осень врасплох нас застала.
Поздняя осень стучит молотком
в крышку толстовского скромного гроба.
Колокол. Тронулись. Горькой налей.
Станции, станции, доза озноба, –
осенью это стократно родней.
-5-
Наташе и Эмилю
Я пока что жив, хоть скомкан.
У меня в запасе – страх,
трансильванская котомка,
ворох стиранных рубах.
Я привык бродить ночами
и со строчками блудить –
знал ли я в моём начале,
что запутанную нить
человечьих разговоров
я спрямлю в тоску одну.
У меня рубашек ворох.
Есть мне в чём идти ко дну.
-6-
Не кричи, кукушка, надо мною.
Я не твой, кукушка, я не твой.
Не тряси под раннею луною
узкою японской головой.
У меня дожди идут в палате.
Отсыревший каплет потолок.
А сосед в китайчатом халате
шахматы из дому приволок.
Так играй же музыка! Кукушка,
ты под эту музыку молчи.
Утром будет солнце и подушку
обогреют ранние лучи.
Я очнусь от скуки и кошмаров.
А сосед играет сам с собой.
Это словно Карпов и Каспаров –
легендарный бесконечный бой.
Потолок просохнет. Нет ни капли.
Нас простят. Поплачут и простят.
Ходит медсестра походкой цапли,
шёлковые лапочки блестят.
-7-
Н. П.
Небо холодным огнём полыхнёт.
Вот и звезда покатилась, упала.
Дымного чаю в стаканы нальёт
хмурый бродяга, цыган шестипалый.
Белая лошадь посмотрит на нас.
Сердце безвыходно свяжется с мглою.
Поздний, ах, поздний, последний мой час
трогает сердце цыганской иглою.
Женщина плачет. Уняться нет сил.
Смотрит она, как дорога струится.
Я об одном у неё попросил –
сердце зашей мне цыганской ресницей,
чтобы из сердца не вытекла ночь,
чтобы меня миновала потеря.
Женщина Ната, цыганская дочь
плачет, и верит она, и не верит.
Ай, это сердце! Такое б коню.
Ворот рвану белокожей рукою –
женщину Нату (не плачь!) угоню,
выкраду, скачкой ночной успокою.
-8-
Взгляда случайного проблеск во мгле.
Дымка степного несладкого чаю.
Боже мой, это со мной? на земле?
это тебе я сейчас отвечаю?
Бог мой степной, мой кибиточный бог.
Тронет повозка и скрипнут колёса.
Сколько ты раз мне без спросу помог?
Сколько в живых оставлял без вопроса?
Боже мой, боже мой, что же не так,
если смотреть не могу я на небо?
Боже, молчишь ты, поскольку мастак
ты не по части надежды и хлеба.
Хлеба полно. Не черствеет кусок.
Хуже с надеждою. Хуже намного.
Блеск бриллиантов. Дорожный песок –
сколько брильянтов вместила дорога.
А вот на небо смотреть не могу.
Женщина в небе одною ногою.
Я перед женщиной этой в долгу.
Я целовал её тело нагое
и не заметил, как тает оно,
тает, как снег, откликаясь на ласку,
словно на снег расплескали вино –
жуткую алую яркую краску.
Тает она, наступает весна.
Боже, оставь эту женщину прежней.
Боже, прости эту женщину сна,
пусть рассмеётся пьяней и небрежней,
чем осыпается снег в январе,
чем оторвётся случайно заплата.
Боже, в цыганском плачу серебре,
лишь сохрани мне цыганское злато.
Плакать не дай ей. Не дай ей уснуть
в небе холодном – там зябкость чужая.
Голову я положу ей на грудь.
Женщина осенью сны нарожает.
Боже кибиточный, светлый ты мой.
Боже ты мой бесконечной дороги.
Женщина в небе одною ногой.
Ты мне в ладони верни эти ноги.
Класс, класс, класс!
Спасибо, спасибо, спасибо Вам!