Любимое из классики

Предлагаю поделиться отрывками из классиков и современников отечественной и зарубежной литературы, которые по какой-то причине часто приходят на память или просто нравятся нам, порой даже необъяснимо.

И.С. Тургенев "Рудин"

— Все барышни вообще неестественны в высшей степени — неестественны в выражении чувств своих. Испугается ли, например, барышня, обрадуется ли чему, или опечалится, она непременно сперва придаст телу своему какой-нибудь эдакий изящный изгиб (и Пигасов пребезобразно выгнул свой стан и оттопырил руки) и потом уж крикнет: ах! или засмеется, или заплачет. Мне, однако (и тут Пигасов самодовольно улыбнулся), удалось-таки добиться однажды истинного, неподдельного выражения ощущения от одной замечательно неестественной барышни!
— Каким это образом?
Глаза Пигасова засверкали.
— Я ее хватил в бок осиновым колом сзади. Она как взвизгнет, а я ей: браво! браво! Вот это голос природы, это был естественный крик. Вы и вперед всегда так поступайте.
Все в комнате засмеялись.
— Что вы за пустяки говорите, Африкан Семеныч! — воскликнула Дарья Михайловна. — Поверю ли я, что вы станете девушку толкать колом в бок!
— Ей-богу, колом, пребольшим колом, вроде тех, которые употребляются при защите крепостей.
— Mais c'est une horreur ce que vous dites là, monsieur 2, — возопила m-lle Boncourt, грозно посматривая на расхохотавшихся детей.
— Да не верьте ему, — промолвила Дарья Михайловна, — разве вы его не знаете?..

Так вышло, что Рудина недавно перечитывала. Пигасов, конечно, привлек внимание своей садистической эксцентричностью, такой "нормальный модуль" (из школьной алгебры термин) Фомы Опискина... Только Опискин - мазо-садо, а Пигасов - садо-мазо, но, от перемены мест слагаемых меняются только акценты.

Интересно, что Дарья Михайловна - прообраз А.О.Смирновой- Россет. У Тургенева, по его молодости еще, и она - эксцентрическая идиотка, довольно ходульно прописанный типаж. Надо бы повнимательнее ее дневник перечитать...чтобы понять, кто прав, Пушкин или Тургенев. Пушкин к ней восторженно относился.

Перечитывая Тургенева, сравнивала его и Достоевского мироощущения. В сочинениях Тургенева очень чувствуется влияние великих французов. С одной стороны, французский глаз в российских реалиях видит лишь формализованную схему, обильно сдобренную сентиментальной чувствительностью впечатления от неповторимых красот русского пейзажа. С другой - более ясно видит и читателям показывает безысходность "бесконечных тупиков"... Если герои Достоевского финалом ощущают смерть или острог, то герои Тургенева - смерть или эмиграцию. И это - горькая правда действительного.

А.И. Герцен "Былое и думы"

...Попадётся ли мёртвое тело исправнику с становым, они его возят две недели, пользуясь морозом, по вотским деревням, и в каждой говорят, что сейчас подняли и что следствие и суд назначены в их деревне. Вотяки откупаются.
За несколько лет до моего приезда исправник, разохотившийся брать выкупы, привёз мёртвое тело в большую русскую деревню и требовал, помнится, двести рублей. Староста собрал мир; мир больше ста не давал. Исправник не уступал. Мужики рассердились, заперли его с двумя писарями в волостном правлении и, в свою очередь, грозили их сжечь. Исправник не поверил угрозе. Мужики обложили избу соломой и как ультиматум подали исправнику на шесте в окно сторублёвую ассигнацию. Героический исправник требовал ещё сто. Тогда мужики зажгли с четырёх сторон солому, и все три Муции Сцеволы земской полиции сгорели. Дело это было потом в сенате.

Какие русские характеры с обеих сторон!

Эрих Мария Ремарк "Триумфальная арка".

— Жоан, — сказал он. — Я тебе ничего не хочу внушать. Лучше расскажу тебе сказку про волну и утёс. Старая история. Старше нас с тобой. Слушай. Жила-была волна и любила утёс, где-то в море, скажем, в бухте Капри. Она обдавала его пеной и брызгами, день и ночь целовала его, обвивала своими белыми руками. Она вздыхала, и плакала, и молила: «Приди ко мне, утёс!» Она любила его, обдавала пеной и медленно подтачивала. И вот в один прекрасный день, совсем уже подточенный, утёс качнулся и рухнул в её объятия.
Равик сделал глоток.
— Ну и что же? — спросила Жоан.
— И вдруг утёса не стало. Не с кем играть, некого любить, не о ком скорбеть. Утёс затонул в волне. Теперь это был лишь каменный обломок на дне морском. Волна же была разочарована, ей казалось, что ее обманули, и вскоре она нашла себе новый утёс.
— Ну и что же? — Жоан недоверчиво глядела на него. — Что из этого? Утес должен оставаться утёсом.
— Волны всегда так говорят. Но все подвижное сильнее неподвижного.

Братья Стругацкие
«ТРУДНО БЫТЬ БОГОМ»

- Что ж, - сказал он, - извольте. Я сказал бы всемогущему:
"Создатель, я не знаю твоих планов, может быть, ты и не собираешься делать людей добрыми и счастливыми. Захоти этого! Так просто этого достигнуть!
Дай людям вволю хлеба, мяса и вина, дай им кров и одежду. Пусть исчезнут голод и нужда, а вместе с тем и все, что разделяет людей".
- И это все? - спросил Румата.
- Вам кажется, что этого мало?
Румата покачал головой.
- Бог ответил бы вам: "Не пойдет это на пользу людям. Ибо сильные вашего мира отберут у слабых то, что я дал им, и слабые по-прежнему
останутся нищими".
- Я бы попросил бога оградить слабых, "Вразуми жестоких правителей", сказал бы я.
- Жестокость есть сила. Утратив жестокость, правители потеряют силу, и другие жестокие заменят их.
Будах перестал улыбаться.
- Накажи жестоких, - твердо сказал он, - чтобы неповадно было сильным проявлять жестокость к слабым.
- Человек рождается слабым. Сильным он становится, когда нет вокруг никого сильнее его. Когда будут наказаны жестокие из сильных, их место
займут сильные из слабых. Тоже жестокие. Так придется карать всех, а я не хочу этого.
- Тебе виднее, всемогущий. Сделай тогда просто так, чтобы люди получили все и не отбирали друг у друга то, что ты дал им.
- И это не пойдет людям на пользу, - вздохнул Румата, - ибо когда получат они все даром, без трудов, из рук моих, то забудут труд, потеряют
вкус к жизни и обратятся в моих домашних животных, которых я вынужден буду впредь кормить и одевать вечно.
Не давай им всего сразу! - горячо сказал Будах. - Давай понемногу, постепенно!
- Постепенно люди и сами возьмут все, что им понадобится.
Будах неловко засмеялся.
- Да, я вижу, это не так просто, - сказал он. - Я как-то не думал раньше о таких вещах... Кажется, мы с вами перебрали все. Впрочем, - он подался вперед, - есть еще одна возможность. Сделай так, чтобы больше
всего люди любили труд и знание, чтобы труд и знание стали единственным смыслом их жизни!
- Я мог бы сделать и это, - сказал он. - Но стоит ли лишать человечество его истории? Стоит ли подменять одно человечество другим? Не
будет ли это то же самое, что стереть это человечество с лица земли и создать на его месте новое?
- Тогда, господи, сотри нас с лица земли и создай заново более совершенными... или еще лучше, оставь нас и дай нам идти своей дорогой.
- Сердце мое полно жалости, - медленно сказал Румата. - Я не могу этого сделать.

и еще поразительное по своей точности определение, оттуда же"

– Когда-то у меня был друг, – сказал он. – Вы, наверное, слыхали – Вага Колесо. Мы начинали вместе. Потом он стал бандитом, ночным королем. Я не простил ему измены, и он знал это. Он много помогал мне – из страха и из корысти, – но так и не захотел никогда вернуться: у него были свои цели. Два года назад его люди выдали меня дону Рэбе... – Он посмотрел на свои пальцы и сжал их в кулак. – А сегодня утром я настиг его в Арканарском порту... В нашем деле не может быть друзей наполовину.[b] Друг наполовину – это всегда наполовину враг.[/b]

Э.Хемингуэй "Прощай, оружие"

Так вот в чем дело! Ребенок был мертвый. Вот почему у доктора был такой усталый вид. Но зачем они все это проделывали над ним там, в комнате? Вероятно, надеялись, что у него появится дыхание и он оживет. Я не был религиозен, но я знал, что его нужно окрестить. А если он совсем ни разу не вздохнул? Ведь это так. Он совсем не жил. Только в Кэтрин. Я часто чувствовал, как он там ворочается. А в последние дни нет. Может быть, он еще тогда задохся. Бедный малыш! Жаль, что я сам не задохся так, как он. Нет, не жаль. Хотя тогда ведь не пришлось бы пройти через все эти смерти. Теперь Кэтрин умрет. Вот чем все кончается. Смертью. Не знаешь даже, к чему все это. Не успеваешь узнать. Тебя просто швыряют в жизнь и говорят тебе правила, и в первый же раз, когда тебя застанут врасплох, тебя убьют. Или убьют ни за что, как Аймо. Или заразят сифилисом, как Ринальди. Но рано или поздно тебя убьют. В этом можешь быть уверен. Сиди и жди, и тебя убьют.

Э.Хемингуэй "Праздник, который всегда с тобой"

Я решил не обращать на него внимания и попробовал писать. И, не обращая на него внимания, я написал две фразы.
– Я ведь просто заговорил с тобой.
Я не ответил и написал еще фразу. Когда рассказ идет и ты втянулся, его не так-то просто убить.
– Ты, видно, стал таким великим, что с тобой уж и поговорить нельзя.
Я закончил абзац и перечитал его. Пока все шло хорошо, и я написал первое предложение следующего абзаца.
– Ты никогда не думаешь о других, а ведь у них тоже могут быть свои переживания.
Всю жизнь мне приходилось выслушивать жалобы. Оказалось, что я могу не прекращать работу – он мешал мне не больше любого другого шума и, уж во всяком случае, меньше, чем Эзра, когда он учился играть на фаготе.
– Например, хочешь стать писателем, чувствуешь это всем своим существом, и все-таки ничего не получается.
Я продолжал писать, и ко мне снова как будто вернулась удача.
– Однажды это нахлынуло на тебя, как неудержимый поток, и с тех пор ты чувствуешь себя немым и глухим.
Уж лучше, чем глухим и болтливым, подумал я и продолжал писать. Он разошелся вовсю, и его немыслимые изречения так же гипнотизировали, как вопль доски, подвергающейся насилию на лесопилке.
– Нас понесло в Грецию.
Я вдруг снова различил слова. Довольно долго я воспринимал его речь как бессвязный шум. Я уже перешагнул рубеж и мог отложить работу до завтра.
– Прости, и сильно вас понесло?
– Не говори гадостей, – сказал он. – Неужели ты не хочешь, чтобы я рассказал тебе, что было дальше?
– Нет, – ответил я.

В.Набоков. Приглашение на казнь.

Но ею овладел порыв детской буйности. Этот мускулистый ребенок валял Цинцинната, как щенка.
-- Перестань! -- крикнул Цинциннат. -- Как тебе не стыдно!
-- Завтра, -- вдруг сказала она, сжимая его и смотря ему в переносицу.
-- Завтра умру? -- спросил Цинциннат.
-- Нет, спасу, -- задумчиво проговорила Эммочка (она сидела на нем верхом).
-- Вот это славно, -- сказал Цинциннат, -- спасители отовсюду! Давно бы так, а то с ума сойду. Пожалуйста, слезь, мне тяжело, жарко.
-- Мы убежим, и вы на мне женитесь.
-- Может быть, -- когда подрастешь; но только жена у меня уже есть.
-- Толстая, старая, -- сказала Эммочка.

)))))) Убийственная логика)))))

И.А. Гончаров "Обрыв"

"Вот что ты сделал!" - опять стукнул молот ему в голову.
"Из логики и честности, - говорило ему отрезвившееся от пьяного
самолюбия сознание, - ты сделал две ширмы, чтоб укрываться за них с своей
"новой силой", оставив бессильную женщину разделываться за свое и за твое
увлечение, обещав ей только одно: "Уйти, не унося с собой никаких "долгов",
"правил" и "обязанностей"... оставляя ее нести их одну..."
"Ты не пощадил ее "честно", когда она падала в бессилии, не сладил
потом "логично" с страстью, а пошел искать удовлетворения ей, поддаваясь
"нечестно" отвергаемому твоим "разумом" обряду, и впереди заботливо сулил -
одну разлуку! Манил за собой и... договаривался! Вот что ты сделал!" -
стукнул молот ему в голову еще раз.
"Волком" звала она тебя в глаза, "шутя", - стучал молот дальше, -
теперь, не шутя, заочно, к хищничеству волка - в памяти у ней останется
ловкость лисы, злость на все лающей собаки, и не останется никакого следа -
о человеке! Она вынесла из обрыва - одну казнь, одно неизлечимое терзание на
всю жизнь: как могла она ослепнуть, не угадать тебя давно, увлечься,
забыться!.. Торжествуй, она никогда не забудет тебя!"

))) и оять Стругацкие/сказка о тройке/

" - Пункт восьмой. Профессия и место работы в настоящее время: читатель поэзии, ам-фи-бра-хист, пребывает в краткосрочном отпуске. Пункт девятый...
- Подождите, - сказал Хлебовводов. - Работает-то он где?
- В настоящее время он в отпуске, - пояснил комендант. - В краткосрочном.
- Это я без тебя понял, - возразил Хлебовводов. - Я говорю: специальность у него какая?
Комендант поднял папку к глазам.
- Читатель... - сказал он. - Стихи, видно, читает.
Хлебовводов ударил по столу ладонью.
- Я тебе не говорю, что я глухой, - сказал он. - Что он читает, это я слышал. Читает и пусть себе читает в свободное от работы время. Специальность, говорю! Работает где, кем?
Выбегалло отмалчивался, и я не вытерпел.
- Его специальность - читать поэзию, - сказал я. - Он специализируется по амфибрахию.
Хлебовводов посмотрел на меня с подозрением.
- Нет, - сказал он. - Амфибрахий - это я понимаю. Амфибрахий там... то, се... Я что хочу уяснить? Я хочу уяснить, за что ему жалованье плотят, зарплату.
- У них зарплаты как таковой нет, - пояснил я.
- А! - обрадовался Хлебовводов. - Безработный! - Но он тут же опять насторожился. - Нет, не получается!.. Концы с концами у вас не сходятся. Зарплаты нет, а отпуск есть. Что-то вы тут крутите, изворачиваетесь вы тут что-то...
- Грррм, - произнес Лавр Федотович. - Имеется вопрос к докладчику, а также к научному консультанту. Профессия дела номер семьдесят два.
- Читатель поэзии, - быстро сказал Выбегалло. - И вдобавок... эта... амфибрахист.
- Место работы в настоящее время, - сказал Лавр Федотович.
- Пребывает в краткосрочном отпуске. Отдыхает, значить, краткосрочно.
Лавр Федотович, не поворачивая головы, перекатил взгляд в сторону Хлебовводова.
- Имеются еще вопросы? - осведомился он.
Хлебовводов тоскливо заерзал. Простым глазом было видно, как высшая доблесть солидарности с мнением начальства борется в нем с не менее высоким чувством гражданского долга. Наконец гражданский долг победил, хотя и с заметным для себя ущербом.
- Что я должен сказать, Лавр Федотович, - залебезил Хлебовводов. - Ведь вот что я должен сказать! Амфибрахист - это вполне понятно. Амфибрахий там... то, се... И насчет поэзии все четко. Пушкин там, Михалков, Корнейчук... А вот читатель... Нет же в номенклатуре такой профессии! И понятно, что нет. А то как это получается? Я, значит, стишки почитываю, а мне за это - блага, мне за это - отпуск... Вот что я должен уяснить.
Лавр Федотович взял бинокль и воззрился на Выбегаллу.
- Заслушаем мнение консультанта, - объявил он.
Выбегалло поднялся.
- Эта... - сказал он и погладил бороду. - Товарищ Хлебовводов правильно здесь заостряет вопрос и верно расставляет акценты. Народ любит стихи - се ля мэн сюр ле кер ке же ву ле ди! [Я говорю вам это, положив руку на сердце] Но всякие ли стихи нужны народу? Же ву деманд анпе [Я вас спрашиваю], всякие ли? Мы с вами, товарищи, знаем, что далеко не всякие. Поэтому мы должны очень строго следовать... эта... определенному, значить, курсу, не терять из виду маяков и... эта... ле вин этире иль фо ле боар [Когда вино откупорено, его следует выпить]. Мое личное мнение вот какое: эдэ - туа э дье тедера [Помогай себе сам, тогда и бог тебе поможет]. Но я предложил бы еще заслушать присутствующего здесь представителя товарища Привалова, вызвать его, так сказать, в качестве свидетеля...
Лавр Федотович перевел бинокль на меня. Хлебовводов сказал:
- А что ж, пускай. Все равно он постоянно выскакивает, не терпится ему, вот пускай и прояснит, раз он такой шустрый...
- Вуаля, - с горечью сказал Выбегалло, - ледукасьен куон донно женжен дапрезан! [Вот воспитание, какое дают теперь молодым людям]
- Вот я и говорю, пускай, - повторил Хлебовводов.
- Слово предоставляется свидетелю Привалову, - произнес Лавр Федотович, опуская бинокль.
Я сказал:
- У них там очень много поэтов. Все пишут стихи, и каждый поэт, естественно, хочет иметь своего читателя. Читатель же - существо неорганизованное, он этой простой вещи не понимает. Он с удовольствием читает хорошие стихи и даже заучивает их наизусть, а плохие знать не желает. Создается ситуация несправедливости, неравенства, а поскольку жители там очень деликатны и стремятся, чтобы всем было хорошо, создана специальная профессия - читатель. Одни специализируются по ямбу, другие - по хорею, а Константин Константинович - крупный специалист по амфибрахию и осваивает сейчас александрийский стих, приобретает вторую специальность. Цех этот, естественно, вредный, и читателям полагается не только усиленное питание, но и частые краткосрочные отпуска.
- Это я все понимаю! - проникновенно вскричал Хлебовводов. - Ямбы там, александриты... Я одного не понимаю: за что же ему деньги плотят? Ну сидит он, ну читает. Вредно, знаю! Но чтение - дело тихое, внутреннее, как ты его проверишь, читает он или кемарит, сачок?.. Я помню, заведовал я отделом в инспекции по карантину и защите растений, так у меня попался один... Сидит на заседании и вроде бы слушает, даже записывает что-то в блокноте, а на деле спит, прощелыга! Сейчас по конторам многие навострились спать с открытыми глазами... Так вот я и не понимаю: наш-то как? Может, врет? Не должно же быть такой профессии, чтобы контроль был невозможен - работает человек или, наоборот, спит?
- Это все не так просто, - возразил я. - Ведь он не только читает, ему присылают все стихи, написанные амфибрахием. Он должен все их прочесть, понять, найти в них источник высокого наслаждения, полюбить их и, естественно, обнаружить какие-нибудь недостатки. Об этих всех своих чувствах и размышлениях он обязан регулярно писать авторам и выступать на творческих вечерах этих авторов, на читательских конференциях, и выступать так, чтобы авторы были довольны, чтобы они чувствовали свою необходимость... Это очень, очень тяжелая профессия, - заключил я. - Константин Константинович - настоящий герой труда.
- Да, - сказал Хлебовводов. - Теперь я уяснил. Полезная профессия. И система мне нравится. Хорошая система, справедливая".
[i]
[color=#000088]я извиняюсь за простыню, но вырывать что то из контекста не хотелось)))[/color][/i]

* * *

На доске малиновой, червонной,
На кону горы крутопоклонной, -
Втридорога снегом напоенный,
Высоко занесся санный, сонный
Полу-город, полу-берег конный,
В сбрую красных углей запряженный,
Желтою мастикой утепленный
И перегоревший в сахар жженый.
Не ищи в нем зимних масел рая,
Конькобежного фламандского уклона,
Не раскаркается здесь веселая, кривая,
Карличья, в ушастых шапках стая, -
И меня сравненьем не смущая,
Срежь рисунок мой, в дорогу крепкую влюбленный,
Как сухую, но живую лапу клена
Дым уносит, на ходулях убегая...

Осип Мандельштам

Насчет цитат - это мне никогда не удавалось. Я либо люблю сочинение от начала и до конца, либо - не приемлю. Как цитировать, например, "Последнюю ленту Крэппа" Беккета или "Процесс" Кафки? Или "Портрет художника в юности" Джойса? "Улисса" тем паче...

Мама, учительница литературы, пеняла: почему ты в сочинениях не цитируешь критиков? Я бы тебе больше тройки не поставила. - А мне были дороги только собственные размышления... :)

* * *

Ниоткуда, с любовью, надцатого мартобря,
дорогой, уважаемый, милая - но неважно даже кто,
ибо черт лица, говоря
откровенно, не вспомнить уже... Не Ваш, но
и ничей верный друг Вас приветствует с одного
из пяти континентов, держащегося на ковбоях...
Я любил тебя больше, чем ангелов и Самого,
и поэтому дальше теперь от тебя, чем от них обоих.

Поздней ночью, в уснувшей долине, на самом дне,
в городке, занесенном снегом по ручку двери,
извиваясь ночью на простыне-
как НЕ сказано ниже, по крайней мере, -
я взбивая подушку мычащим "ты"
за морями, которым - конца и края...
В темноте всем телом твои черты,
как безумное зеркало, повторяя...

Иосиф Бродский

из любимого М.А. Булгакова

"- Всего хорошего, мессир, - произнесла она вслух, а сама подумала: "Только бы выбраться отсюда, а там уж я дойду до реки и утоплюсь".
- Сядьте-ка, - вдруг повелительно сказал Воланд. Маргарита изменилась в лице и села. - Может быть, что-нибудь хотите сказать на прощанье?
- Нет, ничего, мессир, - с гордостью ответила Маргарита, - кроме того, что если я еще нужна вам, то я готова охотно исполнить все, что вам будет угодно. Я ничуть не устала и очень веселилась на балу. Так что, если бы он и продолжался еще, я охотно предоставила бы мое колено для того, чтобы к нему прикладывались тысячи висельников и убийц, - Маргарита глядела на Воланда, как сквозь пелену, глаза ее наполнялись слезами.
- Верно! Вы совершенно правы! - гулко и страшно прокричал Воланд, - так и надо!
- Так и надо! - как эхо, повторила свита Воланда.
- Мы вас испытывали, - продолжал Воланд, - никогда и ничего не просите! Никогда и ничего, и в особенности у тех, кто сильнее вас. Сами предложат и сами все дадут! Садитесь, гордая женщина! - Воланд сорвал тяжелый халат с Маргариты, и опять она оказалась сидящей рядом с ним на постели. - Итак, Марго, - продолжал Воланд, смягчая свой голос, - чего вы хотите за то, что сегодня вы были у меня хозяйкой? Чего желаете за то, что провели этот бал нагой? Во что цените ваше колено? Каковы убытки от моих гостей, которых вы сейчас наименовали висельниками? Говорите! И теперь уж говорите без стеснения: ибо предложил я."

Виктор Суворов "Аквариум"

...Мы снова смеёмся. Он старается угадать, какой я национальности. Грек? Югослав? Смесь чеха и итальянца? Да нет же, я русский. Мы оба хохочем. Что же ты тут, русский, делаешь? Я - шпион! Ты хочешь меня завербовать? Да! Мы хохочем до упаду. Потом он вдруг перестаёт смеяться.
- Ты правда русский?
- Правда.
- Ты шпион?
- Шпион.
- Ты пришёл вербовать меня?
- Тебя.
- Ты всё обо мне знаешь?
- Не всё, но кое-что.
....
- Твоя служба - КГБ?
- Нет. ГРУ.
- Никогда не слышал.
- Тем лучше.
- Слушай, русский. Я давал клятву не передовать никаких секретов иностранным державам.
- Никаких секретов передавать не надо. ... Ты напишешь книгу.
- Про что?
- Про подводные лодки на базе Рота.
- Ты знаешь, что я с этой базы?
- Поэтому я вербую тебя, а не тех за соседним столом.
....
- Слушай, русский, я напишу книгу, и что дальше?
- Я опубликую эту книгу в Советском Союзе.
- Миллион копий?
- Нет. Только сорок три копии.
- Немного.
- Мы платим семнадцать тысяч долларов за каждую копию. 10% мы платим немедленно. Остальные сразу по получении рукописи, если, конечно, в ней освещены вопросы, интересующие наших читателей. Потом книгу можно опубликовать и по-английски. Если западному читателю что-то может быть неинтересно, это можно в американском издании опустить. Так что никакой передачи секретов нет. Есть только свобода печати, и ничего более. Люди пишут не только про подводные лодки, но и про кое-что пострашней, и их никто за это не судит.
- И всем им вы тоже платите?
- Некоторым.
Я оплатил счёт и пошёл спать в свой номер.

Я был и остаюсь в восторге от изящества этой вербовки.

Как мир меняется! И как я сам меняюсь!
Лишь именем одним я называюсь,
На самом деле то, что именуют мной, —
Не я один. Нас много. Я — живой
Чтоб кровь моя остынуть не успела,
Я умирал не раз. О, сколько мертвых тел
Я отделил от собственного тела!
И если б только разум мой прозрел
И в землю устремил пронзительное око,
Он увидал бы там, среди могил, глубоко
Лежащего меня. Он показал бы мне
Меня, колеблемого на морской волне,
Меня, летящего по ветру в край незримый,
Мой бедный прах, когда-то так любимый.

А я все жив!

Заболоцкий

О.Уальд "Портрет Дориана Грея"

Как это ни печально, Гений, несомненно, долговечнее Красоты. Потому-то мы так и стремимся сверх всякой
меры развивать свой ум. В жестокой борьбе за существование мы хотим сохранить хоть что-нибудь устойчивое, прочное, и начиняем голову фактами и всяким хламом в бессмысленной надежде удержать за собой место в жизни.
Высокообразованный, сведущий человек -- вот современный идеал. А мозг такого высокообразованного человека -- это нечто страшное! Он подобен лавке антиквария, набитой всяким пыльным старьем, где каждая вещь оценена гораздо выше своей настоящей стоимости...

Э.Хемингуэй. Старик и море.

Мысленно он всегда звал море la mar, как зовут его по-испа­нски люди, которые его любят. Порою те, кто его любит, говорят о нем дурно, но всегда как о женщине, в женском роде.
Рыбаки помоложе, из тех, кто пользуется буями вместо поплавков для своих снастей и ходит на моторных лодках, купленных в те дни, когда акулья печенка была в большой цене, называют море el mar, то есть в мужском роде. Они говорят о нем как о простра­нстве, как о сопернике, а порою даже как о враге.
Старик же постоянно думал о море как о женщине, которая дарит великие милости или отказывает в них, а если и позволяет себе необдум­анные или недобрые поступки, — что поделаешь, такова уж ее природа.
«Луна волнует море, как женщину», — думал старик.

Харуки Мураками "Норвежский лес"

- Ватанабэ, а все-таки, почему у тебя такой вид убитый?
- Оттого, наверное, что все еще не могу полюбить этот мир, - сказал я,
подумав. - Такое почему-то ощущение, что этот мир ненастоящий.
Она смотрела мне в лицо, подперев подбородок рукой.
- У джима Моррисона в песне явно что-то такое было.
- People are strange when you are a stranger.
- Peace, - сказала она
- Peace, - повторил я.
- Как насчет со мной в Уругвай свалить? - сказала она, все так же
подпирая подбородок рукой. - Бросить весь этот университет, семью, любимых.
- Тоже неплохо, - сказал я, смеясь.
- Здорово было бы послать все к черту и уехать туда, где никто-никто
тебя не знает, как думаешь? Мне иногда так хочется это сделать! Вот увез бы
ты меня вдруг куда-то далеко-далеко, я бы тебе детей нарожала, здоровых, как
быков. И все жили бы счастливо. Носились бы по дому.
Я смеясь опрокинул третий стакан водки с тоником.
- Не хочешь, видно, пока детей, здоровых, как быки? - сказала она.
- Интересно было бы. Посмотреть бы, какие они будут.
- да не хочешь, и не надо, - сказала она, поедая фисташки. - Просто
напилась среди дня, и в голову лезет ерунда всякая. Все к черту послать,
уехать куда-то. Уругвай, не Уругвай, поедешь туда, а там все равно все то же
самое будет...

А.Н. Толстой "Сорочьи сказки"

Захотела свинья ландшафт писать. Подошла к забору, в грязи обвалялась, потерлась потом грязным боком о забор – картина готова. Свинья отошла, прищурилась и хрюкнула.

Тут скворец подскочил, попрыгал, попикал и говорит:

– Плохо, скучно!

– Как? – сказала свинья и насупилась – прогнала скворца.

Пришли индюшки, шейками покивали и сказали:

– Так мило, так мило!

А индюк шаркнул крыльями, надулся даже, покраснел и гаркнул:

– Какое великое произведение!

Прибежал тощий пес, обнюхал картину и сказал:

– Недурно, с чувством, продолжайте, – и поднял заднюю ногу.

Но свинья даже и глядеть на него не захотела. Лежала свинья на боку, слушала похвалы и похрюкивала.

В это время пришел маляр, пхнул ногой свинью и стал забор красной краской мазать. Завизжала свинья, на скотный двор побежала:

– Пропала моя картина, замазал ее маляр краской. Я не переживу горя!

– Варвары, варвары, – закурлыкали голуби.

Все на скотном дворе охали, ахали, утешали свинью, а старый бык сказал:

– Врет она. Переживет.